Мир слова русского - http://www.rusword.com.ua


СЛОВО КАК ПРОИЗВЕДЕНИЕ. О ЖАНРЕ ОДНОСЛОВИЯ

Михаил Эпштейн

4. Парадокс Даля-Солженицына.

Типы однословий: поэтизмы и прозаизмы

Есть писатели и мыслители, склонные к созданию неологизмов, но, как правило, такие слова контекстуальны и функциональны, служат конкретным целям в составе объемлющих текстов и не превращаются в самостоятельные произведения. остаются крупицами в больших словесных массивах. Если же слово становится самостоятельным жанром, выходит из контекста других произведений, то оно вместе с другими, подобными себе однословиями тяготеет к образованию нового текстуального поля, уже не синтагматического, а парадигматического, не повествования, а словаря.

В отечественном жанре однословных сочинений заслуживают особого внимания два автора: В. Хлебников и А. Солженицын. Приводимые ими словообразования исчисляются сотнями и тысячами, хотя они и диаметрально противоположны по стилю и эстетике: утопически-будетлянской у Хлебникова, оберегающе-пассеистической у Солженицына.

Хлебников, как и положено авангардному гению, не привел своих однословий в систему - этим занимаются его исследователи (В. Григорьев, Р. Вроон, Н. Перцова и др.). Тем не менее к структуре словаря, парадигмальному нанизыванию многих слов на один корень, тяготеют некоторые стихотворения Хлебникова (вроде "Смехачей", где дано целое словарное гнездо производных от корня "смех"), а особенно - его тетради и записные книжки, куда, вне всякого лирического или повествовательного контекста, вписывались сотни новых слов, образующих гирлянды суффиксально-префиксальных форм, "внутренних склонений". [20]

Солженицын, в соответствии со своей установкой на "расширение" русского языка, сводит на нет авторское начало своего "Русского словаря языкового расширения", выступая как воскреситель редких и забытых слов, главным образом, заимствованных у Даля и писателей-словотворцев (особенно - Лескова, Ремизова, Замятина...). Если хлебниковские словообразования - поэтизмы, в которых усилено выразительно-вообразительное начало, то солженицынские - прозаизмы, в которых преобладают изобразительные задачи: более гибко, подробно передать пространственные и временные отношения, жесты, объемы, форму вещей. "Обтяжистый", "коротизна (зимних дней), "натюрить (накласть в жидкость)", "затужный" (в 2 значениях: перетянутый и горестный), "возневеровать (стать не верить, усомниться)", "обозерье (околица большого озера)", "наизмашь - ударяя с подъема руки (а не прочь, не наотмашь)" - примеры солженицынских слов.

Но в какой мере их можно назвать солженицынскими? Практически все "новообразования" солженицынского словаря, в том числе и вышеприведенные, взяты из "Толкового словаря" В. Даля, где они даны в гораздо более развернутом словопроизводном и толковательном контексте, чем у Солженицына. Например, там где Даль пишет:

Внимательный, внимчивый, вымчивый, обращающий внимание, внемлющий, слушающий и замечающий, -

Солженицын просто ставит слово:

ВНИМЧИВЫЙ,

как бы давая ссылку на Даля.

Впрочем, и далевский словарь никак нельзя свести к чисто компиляторскому жанру, к описи наличного инвентаря. В какой мере далевский словарь регистрирует наличные слова, а не инициирует введение в язык новых слов, и где в языке лежит грань между "данным" и "творимым"? Сочиненность отдельных слов (вроде "ловкосилие" - гимнастика) признавал сам Даль, но гораздо важнее сам дух и стиль его словоописательства, которое трудно отделить от словотворчества. Во-первых, записанные им слова подчас рождались тут же, на устах собеседника. Отвечая на требования ученых критиков привести свидетельства, где и кем слова были сообщены составителю, Даль объясняет: "...На заказ слов не наберешь, а хватаешь их на лету, в беседе... Люди близкие со мною не раз останавливали меня, среди жаркой беседы, вопросом: что вы записываете? А я записываю сказанное вами слово, которого нет ни в одном словаре. Никто из собеседников не может вспомнить этого слова, никто ничего подобного не слышал, и даже сам сказавший его, первый же и отрекается... Да наконец и он мог придумать слово это, также как и я..." [21] Иначе говоря, нет никаких свидетельств, что то или иное слово (например, "возневеровать") было в языке до того, как его "сходу" отчеканил, в пылу беседы, далевский собеседник...

Или сам Даль. "...На что я пошлюсь, если бы потребовали у меня отчета, откуда я взял такое-то слово? Я не могу указать ни на что, кроме самой природы, духа нашего языка, могу лишь сослаться на мир, на всю Русь, но не знаю, было ли оно в печати, не знаю, где и кем и когда говорилось. Коли есть глагол: пособлять, пособить, то есть и посабливать, хотя бы его в книгах наших и не было, и есть: посабливанье, пособление, пособ и пособка и пр. На кого же я сошлюсь, что слова эти есть, что я их не придумал? На русское ухо, больше не на кого". [22]

Получается, что Даль приводит не только услышанные слова, но и те, которые "дух нашего языка" мог бы произвести, а "русское ухо" могло бы услышать, - слова, о которых он не знает, где, кем и когда они произносились, но которые могли бы быть сказаны, порукой в чем - "природа самого языка". Здесь перед нами любопытнейший пример "самодеконструкции" далевского словаря, который обнаруживает свою собственную "безосновность", размытость своего происхождения: словарь - не столько реестр, сколько модель образования тех слов, которые могли бы существовать в языке. Разве слово "пособ" (существительное от усеченного глагола "пособить") не может быть в языке, если в нем уже есть такие слова, как "способ" и "повод"? На этом основании оно и вводится в словарь, не как "услышанное", а как родное для "русского уха". Далевский словарь в этом смысле не так уж сильно отличается от хлебниковских перечней вдохновенных словоновшеств; труд величайшего русского языковеда - от наитий самого смелого из "языководов" (термин самого Хлебникова). Хотя словообразовательное мышление Даля гораздо тверже вписано в языковую традицию и "узус", все-таки в его словаре отсутствует ясная грань между тем, что говорилось и что могло бы говориться.

Иначе говоря, Даль создал словарь живых возможностей великорусского языка, его потенциальных словообразований, многие из которых оказались впоследствии незадействованы - и именно поэтому в словаре-"наголоске" Солженицына поражают едва ли не больше своей оголенной новизной, чем в словаре Даля, где они приводятся в ряду известных, устоявшихся слов, что скрадывает их новизну. У Даля от известного "пособлять" к неизвестному "пособу" выстраивается целый ряд словообразований, более или менее общепринятых в языке ("пособить", "посабливать", "посабливанье", "пособленье"), тогда как Солженицын исключает из своего словаря все обиходные, устоявшиеся слова и дает только редкие, необычные "пособь", "пособный", "пособщик"."...Этот словарь противоположен обычному нормальному: там отсевается все недостаточно употребительное - здесь выделяется именно оно". [23]

Сопоставляя два словаря, Даля и Солженицына, приходишь к парадоксальному выводу: художник слова и лексикограф как бы меняются местами. Там, где ожидаешь найти у писателя первородные слова, обнаруживаются лишь выписки, многократный отсев из далевских закромов: хотя сам Солженицын об этой вторичности своего словаря внятно предупреждает в предисловии, ему не веришь, пока слово за слово не переберешь все его находки и не найдешь их источник у Даля. И напротив, там, где у самого Даля ожидаешь найти точную картину лексического состава языка, обнаруживаешь своего рода художественную панораму, где за общеупотребительными словами, составляющими первый, "реально-документальный" ряд, и редкими, разговорными, диалектными словами, образующими второй ряд, выстраивается гигантская рисованная перспектива "возможных", "мыслимых", "сказуемых" слов, введенных самим исследователем для передачи полного духа русского языка, его лексической емкости и глубины. Эта объемная панорама поражает именно тончайшим переходом от осязаемых, "трехмерных" объектов - через дымку диалектно-этнографических странствий и чад задушевных дружеских разговоров - к объектам языкового воображения, которые представлены с таким выпуклым правдоподобием, что если бы не несколько чересчур сильных нажатий на заднем плане, аляповатых пятнышек, вроде "ловкосилия", воздушная иллюзия словарного "окоема" была бы безупречной.

Но парадокс Даля-Солженицына, словарной планеты и ее яркого спутника, этим не ограничивается. Солженицынский строгий отбор далевских словечек в конечном счете усиливает эффект их художественности, придуманности, поскольку они выделены из массы привычных, употребительных слов и предстают в своей особости, внеположности языку, как способ его расширения. Удельный вес "потенциальных" слов, приведенных - или произведенных - Далем как пример словообразовательной мощи и обилия русского языка - в солженицынском словаре гораздо больше, чем у самого Даля. Но поскольку они "опираются" на Даля, который сам якобы "опирался" на лексику своего времени, они производят впечатление еще более устоявшихся и как бы даже "залежалых", извлеченных из неведомо каких первородных залежей, древних пластов языка.

Как это часто бывает в искусстве 20-го века - у Дж. Джойса, П. Пикассо, В. Хлебникова, С. Эйзенштейна и др., - модернизация и архаика, авангард и миф, вымысел и реконструкция шествуют рука об руку. Если Даль - романтик национального духа и языка и почти бессознательный мистификатор, то Солженицын сознательно усиливает эту далевскую интуицию и по линии кропотливой реставраторской работы (все берет у Даля), и по линии модернистского изыска (отбирает только не вошедшее широко в язык, самое "далевское" у Даля). Установка В. Даля, в соответствии с его профессиональным самосознанием и позитивистским сознанием его века, - научная, собирательская, так сказать, реалистическая надстройка на романтическом основании; а солженицынский словарь, по замыслу автора, "имеет цель скорее художественную". [24] И хотя солженицынский словарь всего лишь эхо ("отбой" или "наголосок") далевского - а точнее, именно поэтому - в нем выдвинуто на первый план не собирательское, а изобретательское начало, "расширительное" введение в русский язык тех слов, которые мыслятся самыми "исконными" по происхождению, а значит, и наиболее достойными его освежить. За время своего "значимого отсутствия" из русского языка они не столько состарились, сколько обновились, и если у Даля они представлены как местные, областные, архаические, диалектные, народные, разговорные слова, то у Солженицына они предстают как именно однословия, крошечные произведения, сотворенные в том же стиле и эстетике, что и солженицынские повести и романы. Когда в предисловии к своему "Словарю" Солженицын пишет, что он читал подряд все четыре тома Даля "очень внимчиво" и что русскому языку угрожает "нахлын международной английской волны", то эти слова воспринимаются как совершенно солженицынские, хотя легко убедиться, что они выписаны у Даля.

Здесь дело обстоит примерно так же, как с Пьером Менаром, героем знаменитого борхесовского рассказа, который заново написал, слово в слово, несколько глав "Дон Кихота". Хотя Пьер Менар стремится буквально воспроизвести текст Сервантеса (не переписать, а сочинить заново), но тот же самый текст, написанный в 20-ом веке, имеет иной смысл, чем написанный в 17-ом. "Текст Сервантеса и текст Менара в словесном плане идентичны, однако второй бесконечно более богат по содержанию." [25] У Сервантеса выражение "истина, чья мать - история" - всего лишь риторическая фигура; та же самая фраза у Менара ставит проблему, возможную только после К. Маркса, Ф. Ницше, У. Джеймса и А. Бергсона, после всех переоценок ценностей в историзме, прагматизме, интуитивизме, - о верховенстве истории над истиной, жизни над разумом.

Так и солженицынские слова идентичны далевским, но добавляют энергию художественного отбора, а главное, новый исторический опыт к тому, что составляло разговорный запас русского языка середины прошлого века. Например, Даль пишет:

НАТЮРИВАТЬ, натюрить чего во что; накрошить, навалить, накласть в жидкость, от тюри, окрошки. -СЯ, наесться тюри, хлеба с квасом и луком.

Солженицын гораздо лаконичнее:
НАТЮРИТЬ чего во что - накласть в жидкость.

Солженицынское толкование, хотя и короче, но многозначительнее далевского: оно включает и те значения, которые приданы были этому слову 20-ым веком и лагерным опытом самого Солженицына. Оно красноречиво даже своими умолчаниями. Из определения тюри выпали "квас и лук", как выпали из рациона тех, чьим основным питанием стала тюря (недаром с начальной рифмой к слову "тюрьма"). "Навалить" в жидкость стало нечего, а "накрошить", возможно, и нечем (ножей не полагалось), - хорошо бы и просто "накласть". "Натюриться" в смысле "наесться" тоже вышло не только из языкового, но и житейского обихода. Слово "натюрить", поставленное в солженицынском словаре, приобретает смыслы, каких не имело у Даля, - как эмблема всего гулаговского мира, открытого нам Солженицыным, как слово-выжимка всего его творчества.

Еще ряд примеров того, как Солженицын ОБОГАЩАЕТ далевский текст, часто при этом и сокращая его.

Даль:
ОБОЗЕРЩИНА, обозерье пск околица большого озера и жители ея.

Солженицын:
ОБОЗЕРЬЕ - околица большого озера.

Солженицын напоминает нам о земле, прилегающей к озеру, как об особом природном укладе - и вместе с тем подчеркивает его пустынность, покинутость людьми (поскольку на "жителей ея" это слово уже не распространяется). Одно слово - маленькая притча о жизни природы и о вымирании человека, опустении русской деревни.

Даль:
ВОЗНЕВЕРОВАТЬ чему, стать не верить, сомневаться, отрицать.

Солженицын:
ВОЗНЕВЕРОВАТЬ чему - стать не верить, усумняться.

Вместе с Солженицыным мы знаем о психологических оттенках и практических приложениях этого слова больше, чем в прошлом веке мог знать Даль. Для современников тургеневского Базарова "возневеровать" еще значило "отрицать", а для наших современников, таких как Иван Денисович, "возневеровать" вполне может сочетаться и с приятием. Да и "усумняться" как-то смиреннее, боязливее, чем "сомневаться", как будто допускается сомнение в самом сомнении.

Даль:
Влюбоваться во что, любуясь пристраститься.

Солженицын:
ВЛЮБОВАТЬСЯ в кого - любуясь, пристраститься.

У Даля описывается пристрастие к вещицам: так и видишь какую-нибудь хорошенькую барышню, влюбовавшуюся в не менее хорошенький зонтик. У Солженицына - совсем другая энергетика этого чувства: влюбоваться в КОГО - и уже не оторваться ни глазами, ни сердцем, хотя бы только любуясь на расстоянии. Тут угадывается опять-таки солженицынский персонаж, Глеб Нержин или Олег Костоглотов, заглоченные судьбой, зарешеченные, за стеной шарашки или больничной палаты, кому дано пристраститься одними только глазами, как зрителю, - но тем более неотвратимо, "до полной гибели всерьез". "Влюбоваться" - очень нужное Солженицыну слово, незаменимое; по сравнению с "влюбиться" оно несет в себе и большую отстраненность - "любоваться", и большую обреченность - "пристраститься".

Хотя солженицынские слова вместе с определениями выписаны из Даля, но они так пропущены через опыт "второтолкователя", что, каждое по-своему, становятся парафразами огромного текста по имени Солженицын. Сам Солженицын, может быть, и не имел в виду тех смысловых оттенков, которые мы приписываем ему, - но подлинно художественный текст всегда умнее автора, и слова в солженицынском словаре сами говорят за себя, кричат о том, о чем автор молчит.

Итак, границу, отделяющую однословие как творческий жанр от слова как единицы языка, языководство от языковедения, трудно провести в случае Даля-Солженицына, которые как бы дважды меняются ролями в описанном нами случае "со-словария", редчайшем образчике двойного языкового орешка. Чтобы войти в состав общенародного языка, быть включенными в Словарь "живого великорусского" наравне с общеупотребительными словами, новообразования должны восприниматься столь же или даже более "естественно", чем их соседи по словарю, камуфлироваться и мимикрировать под народную речь (хотя переборщить с "народностью" тоже опасно, и заимствованные слова "автомат" и "гармония" более естественно звучат для русского уха, чем натужно свойские "живуля" и "соглас"). Поэтому далевско-солженицынские однословия, в отличие от хлебниковских, воспринимаются как прозаизмы, скроенные по закону разговорной речи.

Казалось бы, грань, отделяющая поэтизм от прозаизма, - весьма условная, но формально-композиционным признаком такого размежевания служит отсутствие у Солженицына именно любимого хлебниковского приема - "скорнения", сложения двух корней - например, "красавда" (красота+правда), "дружево" (дружить+кружево). Солженицын редко соединяет разные корни - для него в этом начало умозрительно-произвольного, "утопического", насильственного спаривания разных смыслов.

Знаменательно, что и Даль недолюбливал слова, образуемые, по греческому образцу, сложением основ, - он называл их "сварками", подчеркивая тем самым искусственный, технический характер того приема, который для Хлебникова органичен, как жизнь растения, и потому назван "скорнением". "Небосклон и небозем... слова составные, на греческий лад. Русский человек этого не любит, и неправда, чтобы язык наш был сроден к таким сваркам: он выносит много, хотя и кряхтит, но это ему противно. Русский берет одно, главное понятие, и из него выливает целиком слово, короткое и ясное". [26] Даль приводит в пример "завесь", "закрой", "озор" и "овидь" как народные названия горизонта, в отличие от книжных, хотя и русских по корням, но сложенных по составной греческой модели, типа "кругозор". Любопытно, что далевские немногочисленные "авторские" образования, типа "ловкосилие" или "колоземица" и "мироколица" (атмосфера), "носохватка" (пенсне) скроены по нелюбимому им образцу и отчасти звучат по-хлебниковски, предвещают Хлебникова.

В целом Даль, как и Солженицын, предпочитает не рубить и скрещивать корни, но работать с приставками и суффиксами, то есть брать "одно, главное понятие", плавно поворачивая его иной гранью. Типичные далевско-солженицынские словообразования: "влюбоваться в кого - любуясь, пристраститься", "издивоваться чему", "остойчивый - твердый в основании, стоящий крепко", "выпытчивая бабенка", "размысловая голова - изобретательная", и т.п. Никаких резких разломов и сращений в строении слова - лишь перебрать крышу или достроить сени, но ни в коем случае не менять основы, не переносить дом на новое место.

ПРИМЕЧАНИЯ

(21) Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М., Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1955, т.1, с. LXXXYIII.

(22) Там же, с. LXXXYIII.

(23) "Русский словарь языкового расширения", с. 4. Точно так же из далевского перечня: "внимательный, внимчивый, вымчивый" - Солженицын берет в свой словарь только второе слово, отбрасывая первое как общеизвестное, а третье, вероятно, как совсем уж диковинное, сомнительное по корню и значению.

(24) Русский словарь языкового расширения. Составил А. И. Солженицын. М., "Наука", 1990, с.4 (далее номера страниц указаны в тексте). Да и в самом "Объяснении" есть слова, сочиненные самим автором, например, "верхоуставный" и "верхоуправный", предлагаемые вместо уродливого "истеблишментский".

(25) Пьер Менар, автор "Дон Кихота". Хорхе Луис Борхес. Соч. в 3 тт. Рига: Полярис, 1994, т.1, с.293.

(26) Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, цит. изд., с. XXXI.

* * *


Мир слова русского - http://www.rusword.com.ua