Мир слова русского - http://www.rusword.org


СЛОВО КАК ПРОИЗВЕДЕНИЕ. О ЖАНРЕ ОДНОСЛОВИЯ

Михаил Эпштейн

8. Опасности и прелести жанра. Лингвоселекция

Не хотелось бы, однако, внушать мысль о великих возможностях этого жанра, о его процветании на почве синтетического, ярко метафорического русского языка, и т.п. Все-таки выбор у однословца небогат, и удачи в этом жанре - еще реже, чем в скупом жанре афористике. Главное, что грозит словосочинительству, - соседство словаря, соперничество с языком. Словотворец неминуемо ставит себя на одну доску с народом-языкотворцем и часто проигрывает. Каждое сочиненное слово, по своей заявке и претензии, - это часть языка, вечный памятник своему творцу, а памятник с кукишем или подмаргивающим глазом плохо глядится, потому что мгновенная поза передразнивания или подначивания не годится для вечности. Однословие пытается соединить несоединимое не только в своем морфологическом составе, но и в эстетической установке: выразить индивидуальность своего создателя - и вместе с тем стать элементом системы языка, войти в словарь. В жанре однословия есть нечто неустранимо претенциозное - как и в жанре афоризма, который вынимает себя из потока суетной человеческой речи, смиренного многословия и косноязычия, и застывает в позе "на все времена". Словотворец - отчасти самозванец, поскольку языком по определению правит народ, безымянный творец имен. Однословие заведомо завышает критерий своего бытования в языке - и потому должно готовиться к отпору и развенчанию, к раздражению читателя, который не любит "озвездованных" слов (однословие Г. Марка). Тем более если эти слова не рассыпаны в поэтических контекстах (как большей частью у Хлебникова), откуда они добываются старателями-золотодобытчиками, а заранее преподносятся в виде самоценного жанра, да еще образующего целый словарь.

Солженицынский "Словарь" тактично прячет претенциозность этого жанра за оборонительные слои: во-первых, многие слова и в самом деле народные, только редкие, забытые, уже вышедшие или еще не вошедшие в употребление; да и те, которые изобретены, как правило, ненавязчивы и имитируют народный способ словосложения, с небольшими суффиксальными или префиксальными сдвигами-извивами, без оголенных и разрубленных корней, тем более иностранно-международных, выдранных из живой словесной плоти и промискуитетно спаренных с другими корнями и чуждыми морфемами. Солженицын избегает каламбуров, т.е. сплетения разных морфем по сходству звучаний, что производит "несурьезное" впечатление. Призвавший "жить не по лжи", Солженицын, наверно, скривился бы, услышав им же подсказанные словечки "лжизнь" или "лживопись", поскольку звукопись-перекличка, работая на убедительность призыва, все-таки не озвучивается у Солженицына за счет потрошения самих слов, их слома и спаривания черенков.

Скорнение слов чем-то напоминает мичуринские эксперименты по скрещению разных видов. В каком-то смысле Хлебников - это Мичурин поэзии, занятый селекцией новых слов, привитием приставок и суффиксов одного слова к корню другого. Хлебниковское скорнение - это почти буквальное следование мичуринскому методу: от побега с почками - корня с морфемами (минимальными значимыми частями, "ростками" слова) отрезается часть, черенок, чтобы быть привитой другому слову и образовать с ним лексический гибрид.

Но в свою очередь и И. В. Мичурин, создавая свои растения-метафоры и растения-метонимии, не следовал ли риторическому правилу М. В. Ломоносова, что поэтический образ есть сопряжение далековатых идей? Отсюда и мичуринский метод "отдаленной гибридизации" - скрещивание растений из далеко отстоящих друг от друга географических зон. Так, он создал церападус - растение, не существующее в природе, гибрид степной вишни и черемухи Маака. "Плоды в кистях по 3-5, сладковато-кислые с горечью. Съедобны", - несколько угрюмо замечает по этому поводу "Советский энциклопедический словарь". [39] Кстати, ведь и слово "церападус" - тоже ведь, очевидно, гибрид, как и то, что оно обозначает; это слово не существовало раньше в языке, как само означенное растение - в природе. Мичурину приходилось выводить не только новые растения, но и их имена, подобно Хлебникову. Один сочинил "цепарадус", другой "царепад" и "цацостан".

Так что гибридизация слов - с их корнями, разветвлениями, побегами, черенками префиксов и суффиксов, используемых для привития одних слов к другим, - по модели близка селекционной деятельности Мичурина. Хлебников пытался языковедение перевести в языко��одство, как Мичурин - растениеведение в растениеводство (биологию в биургию). Хлебников верил, что "стихи живут по закону Дарвина" [40], и сам проводил сравнение языководства и рыбоводства: "Если современный человек населяет обедневшие воды рек тучами рыб, то языководство дает право населить новой жизнью, вымершими или несуществующими словами, оскудевшие волны языка. Верим, они снова заиграют жизнью, как в первые дни творения". [41] С другой стороны, и Мичурин выводил растения-тропы, где "черемуха" была одновременно и "вишней". Плоды такой гибридизации в одном случае "съедобны", в другом - "читаемы", но вряд ли способны заменить "творения первых дней": плоды в садах, рыбы в морях и слова естественного языка. Сотворение нового слова потому столь опасный и прельстительный жанр, что в нем приходится состязаться с тем Словом, через которое все начало быть.

Хотя однословия - это белые карлики во вселенной слов, не следует забывать, что сверхуплотненная материя имеет тенденцию к схлопыванию и образованию черных дыр. Так и воображение, одержимое созданием новых слов, быстро проваливается в беспредметность, в смысловой вакуум. Если краткость - сестра таланта, то чересчур близкие отношения между ними могут привести к кровосмесительству, к нарождению слов-уродцев, гибридов, химер, способных произвести опустошение в генетическом фонде языка, скорее чем обогатить его. Между прочим, уродливые советские новообразования, типа "завполитпросвет", "коопсах" и др. - тоже плод стремления к краткости, как и все высокочастотные аббревиатуры технического века, где начальные буквы или слоги спрессованы в слова, лишенные внутренней формы и образа.

Однако все познается в сравнении. На фоне естественного, "первозданного" или "предзаданного" слова бросается в глаза вычурность, придуманность однословий. Но на фоне искусственных языков, которые ускоренно размножаются в эпоху компьютеризации, штучное производство слова приобретает достоинства индивидуального ремесла, как ручной тканый ковер на фоне машинных подделок, или как подлинник картины на фоне ее репродукций. В иерархии "Бог - человек - машина" рукотворный словесный продукт выглядит все менее поддельным, все более теплым и подлинным, поскольку точкой отсчета становится уже не "богоданный" язык народа, а машинные языки, скоростные шифры. Технизация и автоматизации языка - процесс необратимый: на каждое "живое" слово уже приходятся сотни и тысячи научно-технических терминов. Миллиарды и триллионы таких специальных знаковых комбинаций уже не вмещаются в бумажные словари, но образуют электронные базы данных. В этом знаковом мире, кишащем механическими словами и шифрами, даже какое-нибудь "стекловолокно" вскоре уже покажется чудом поэзии. Ценность однословия как художественного произведения, сохраняющего ауру единичности, печать индивидуальности творца, будет неминуемо возрастать в эпоху дальнейшей автоматизации всех языковых процессов.

ПРИМЕЧАНИЯ

(39) М., Советская энциклопедия", 1985, с. 1465.

(40) Цит. по В.П. Григорьев, цит. соч., с.94.

(41) В. Хлебников. Наша основа, в его кн. Творения, М., Советский писатель, 1986, с. 627.

* * *


Мир слова русского - http://www.rusword.org